<< Главная страница

Игорь Гергенредер. Страсти по Матфею






Рассказ


Сидеть, облокотясь на кухонный подоконник, в то время как приглушенное радио сообщает о визите Леонида Ильича Брежнева в Гавану, смотреть в угол между посудным шкафом и стенкой, на голубиный клюв и сверкающий камешек глаза - на птицу, по-щенячьи забившуюся под отопительную батарею; сидеть двадцать, тридцать минут - радио передает программу телепередач на вечер: повторный показ "Семнадцати мгновений весны"... Повернуть голову вправо, к обледеневшему окну, чтобы скользнуть взглядом по тесному дворику с грудами грязного снега, и опять - поблескивающий из-под батареи глаз голубя, неподвижная птичья головка... более бестолкового времяпрепровождения не придумать.
Когда у тебя отдел в Академии наук.
И в свои сорок шесть ты здоров и подтянут.
И у тебя девятиклассник-сын, красивый, умный, неясный, с кругом загадочных знакомств, среди которых - влиятельнейший деятель в сфере спорта... стоп, ты ничего не хочешь знать! (отлично зная).
У тебя жена, гарантированная (так уж она создана!) от подобных знаний, что не мешает ей в ином быть неглупой, понимающе снисходительной, жена, при некоторой пресыщенности супружеством, не имеющая ничего против того, чтобы ты свой кофе выпивал с ней.
И машина, которую давно надо бы показать знакомому автослесарю.
И тесть - сколько недель ты не бывал у него? - тесть, без чьего импульса публикация твоей новой работы, пожалуй, задержится на неопределенное время...
Перед тобой список серьезных (не считая менее серьезные) дел, но ты безжалостно ломаешь планомерность жизненного процесса, сидя в этой чужой кухне на третьем этаже облезлого, забытого коммунальными службами дома, сидя двадцать, тридцать минут наедине с птицей, пока не щелкнет замок входной двери и не прозвучит мелодичное:
- Вот и я, милый! За пирожными сегодня такая очередь! Ой, у тебя опять убежал кофе!
Остается, поморщившись, констатировать - увы, ты не в силах сказать точно, в который раз в ее отсутствие убегает кофе...
- Опять грустненький? Ну, что ты! Ну, не надо. Забудь о них, ладно?.. Пожалуйста.
- Это твой голубишка виноват. Он меня гипнотизирует.
Для шутки тон несколько резковат. Но она не замечает. Обнимая ее,
нервно потираясь подбородком о ее плечо, опять смотреть на птицу, вдруг затопотавшую в своем углу, на мгновенно воспрянувшего голубя, который,
судорожно вытянув шейку, издает странно грубые для него звуки - какой-то клекот. Клекот ненависти.
Она легко присела перед шкафом.
- Проголодался ты у нас! Проголодался, миленький?..
- Нет-нет.
- Прости... - ее жалко-расстроенный взгляд, почти плачущие глаза из-под русой пряди. - Это я не тебе... - и движение головой за плечо - лишь одной ей свойственное движение, которым она отбрасывает со лба прядь: - Коленька у нас голодный, Коля наш проголодался. Скажи: забыли вы про меня, бедного, вот я и воюю!
Быстрые тонкие пальцы крошат хлеб на расстеленную в углу газету; голубь, чуть растопырив крылья, вытягивает шейку, она склоняется над тощей птицей - что можно увидеть в этих оранжевых камушках?.. им ее глаза, наверно, представляются сияющими озерами... Озера и стеклянные камушки - раздражение, раздражение от гнета всей этой сумятицы. И пустота. Внутри и вокруг. Хотя она рядом - женщина, кормящая птицу.
Изнуряющая пустота и смех - холодный, язвительный - по поводу убогой кухоньки с голубем в углу...
- Когда они, наконец, оставят тебя в покое!..
Чуть не вздрагивая от раздирающего изнутри смеха, потирая лицо - оно вот-вот искривится в усмешке, - уйти в комнату, спиной чувствуя ее моляще-жалостливый взгляд, не оборачиваясь, как бы в задумчивой отрешенности, пройти по скудновато обставленной комнате - вдоль стены громоздится покоробленный темного дерева комод с неровно выступающими ящиками, пройти к окну, которое выходит на маленькую церковь с двумя голубыми куполами.
- Я же, Мариночка, говорю - дело не в них, а (хе!) в голубе...
- Господи, как ты умеешь держаться! Какой ты у меня... ироничный! Значит, сильный, я знаю, но не двужильный же... Такое напряжение выносить!.. И постоянно, постоянно...
Четвертую зиму. Или меньше? Особенно, пожалуй, с начала этой зимы - сейчас февраль, да, с начала этой зимы, когда она принесла замерзающую птицу. А может, и нет... Эта квартира давно заставляет его напрягаться. И когда он, с чашечкой кофе, слушает диски: стереосистема - единственная дорогая вещь здесь. И когда слушает ее игру на чиненном-перечиненном пианино - конечно, Бах, Стравинский. И когда тепло постели, казалось бы, должно лишь, усыпляя, баюкать... Всегда, всегда в этом уютном тесном пространстве тревога как бы понукает его бежать. Бежать, задыхаясь.
И, поеживаясь, он водит взглядом по комоду, должно быть, невероятно тяжелому, взгляд, скользнув чуть выше, упирается в полку с вертикально поставленными пластинками - джаз, романсы, классики. Бах - "Страсти по Матфею". Он безошибочно узнает эту пластинку - третью слева в ряду.


далее: X X X >>

Игорь Гергенредер. Страсти по Матфею
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация